Материалы

Читателю

Дорогие друзья!

 

Мы рады приветствовать вас на сайте Аургазинской ЦБС!

Надеемся, что посетив наш сайт, вы больше узнаете о деятельности библиотек нашего района, о том, какими ресурсами мы располагаем, о наших фондах, о книжных и мультимедийных новинках.

Вы узнаете о мероприятиях, проводимых в библиотеках по различным темам, о новых конкурсах и проектах, познакомитесь с книжными экспозициями.

Мы надеемся, побывав в библиотеках виртуально, вы непременно захотите стать нашими читателями.

Приглашаем вас в библиотеки!

 

*****

 

 

Рассказ Г. Ибрагимова “Начало весны”

 

(в сокращении)

 

 

Мне, наверное, было лет одиннадцать, когда я вернулся с учения .

- Сынок, принеси мне свой похвальный лист, - сказала мама. Давно с нетерпением ждал я этих слов. Не помня себя, вскочил с места и кинулся к столу, где в беспорядке лежали книги, тетради, а них, сверкая золотыми буквами, - похвальная грамота. Я бережно взял листок, словно это была награда герою за доблесть, и отдал маме.

Это была моя похвальная грамота, недавно полученная в школе. Стакимиоценками краснетьне приходится. Я был уверен не только в том, что мама будет совершенно довольна, но и в том, что это приятно удивит ее. Ее просьба меня бесконечно обрадовала.

С того времени, как эта грамота попала в мои руки, я перечитал ее много раз и все, что там было написано, знал наизусть. И все равно мне очень хотелось услышать, как будет читать ее моя дорогая, родная моя мамочка..

«Ну как, мама? Все ли ладно?» - говорил я про себя, заглядывая в ее глаза.

С нетерпением жду ответа. А мама несколько раз обвела листок глазами, а потом вслух, так, чтобы мог услышать и я,стала читать: пять, пять с плюсом.

Горячее пламя, вспыхнув в моей груди, начало подступать к горлу, затем бросилось в лицо. Видимо, мама заметила это. Она похлопала меня по спине своими худыми, бессильными руками, потом с глубокой нежностью и любовью обняла меня и прижала к сердцу.

Это я очень хорошо помню и теперь.

Ее проникновенные слова: «Спасибо, сынок, спасибо, свет моих очей, хорошо постарался!» - были сказаны с таким выражением и таким голосом, что, казалось, каждый звук их был полон глубокого внутреннего смысла и любви. Эти слова будто и сейчас еще звучат в моих ушах. Потом мама поцеловала меня в глаза и в лоб. Эту нежность я воспринял с таким чувством, которое не сможет изгладиться из памяти до самой смерти. Между нами воцарилась какая-то приятная и сладкая тишина. Других слов сказано не было. Но в больших и глубоких маминых глазах, полных надежды и любви, заблестели слезы. Как она ни пыталась скрыть их, слезы скатились с ресниц и одна за другой побежали по ее бледному лицу. Хотя разумом я не мог постичь, почему появились эти слезы, но сердцем все почувствовал и понял. У меня не было сил устоять против этих горючих слез, поднявшихся из глубины души. Меня тоже охватило сильное волнение, из глаз брызнули слезы и смочили щеки. Я был доволен, у меня было все, чего я хотел, все мои желания исполнились, и казалось, больше мне ничего не нужно. Единственный ребенок и спутник матери, я имел все. Она, как говорят, души во мне не чаяла и считала меня самым близким и самым родным существом на свете. Ее ласка согревала и умиляла.

Между тем чай уже поспел, на столе один за другим появились лакомства, по которым я так соскучился.Мы долго и с аппетитом пили чай.Мама начала расспрашивать о моей школьной жизни, вникая в малейшие подробности, - о моем учении, товарищах, об экзаменах, о том, что говорил обо мне учитель. Все это я подробно рассказал и пересказал ей не одни раз.

После чая мама внимательно посмотрела учебники, по которым я учился, полистала тетради и с довольным видом сказала:

- Теперь иди, поиграй на улице!

Радостный, в прекрасном настроении я вышел во двор.

Девять месяцев меня не было дома, я вернулся только сегодня ночью. Оттого, что я очень соскучился, мне хотелось рассмотреть все, и было интересно на все взглянуть по-новому.

Я обошел сад, приветствуя его, огород с грядками, двор, сарай, клеть, конюшню и ригу. День был ясный, небо чистое и светлое, а солнце не спеша приближалось к полудню. В такой чудесный день мне было приятно встретиться с моими прежними знакомыми, с которыми я расставался впервые в жизни. Все мне кажется красивым и милым, радость моя не вмещается в груди, рвется наружу, готова вылиться через край. Вот какие чувства волновали меня.

Между тем друзья, соседские мальчишки, узнав о моем возвращении, уже сбежались к нашему дому. Вначале произошла небольшая заминка. Они чего-то стеснялись и смотрели на меня, как на старшего. Но через несколько минут натянутость исчезла. Мы опять стали прежними мальчишками — Аптряем, Салихом — и начали играть.

Какие только игры мы не затевали, всего я уже не помню. Мы переиграли во все известные игры: в мяч, в крышу, в лошадки. Дошло дело и до «зайцев через улицу». При этой игре надо было говорить считалку:

Ножик, ножик, ножик,

Кто им чистил лавочку?

Сорока, голубок,

Тебе водить, малышок!

Но все эти развлечения не могли натешить меня — об играх я мечтал всю зиму. Мы начали придумывать себе занятие еще интереснее, еще живее. Вдруг один из мальчиков сказал:

-Ветра нет, хорошо бы теперь пойти порыбачить.

Я поддержал его. Ловить рыбу на удочку с самого детства было моим любимым занятием.

В длинные, жаркие дни я уходил, бывало, к дальним речкам и бродил там до изнеможения. Поэтому, услышав о рыбалке, я не удержался и крикнул:

- Вот молодец, какое хорошее дело вспомнил! Давайте пойдем, ребята, непременно пойдем!

Некоторые пытались возражать, но я их уговорил. Сам побежал домой и говорю:

-Мама, я на рыбалку!

По выражению маминого лица и ее голосу нетрудно было догадаться, что ей не хочется меня отпускать, но, выслушав мою настойчивую просьбу, она согласилась:

- Ладно, иди, только смотри, будь осторожен, не заплывай далеко.

Схватил я прошлогоднюю удочку и, не чуя земли под ногами, побежал к мальчишкам.

Ну, уж и ребята! Ползают, как черепахи, еле ноги передвигают. Тимеркай с Аптряем не пришли до сих пор!

А мне хочется бегать и скакать. Я забыл, что такое ходить шагом, будто в моем теле бушует неукротимая сила, которая не вмещается внутри: хочется прыгать, вертеться, взбираться куда-нибудь высоко-высоко, падать... Вот я и сержусь на мальчишек! Их нет до сих пор! Мне не совсем удобно ходить за ними или же громко кричать, звать их. И я тереблю своего соседа Ибрая, заставляя его кричать: «Скорей!»

Наконец они показались! Значит, идем.Но вот задача: куда пойти?

Мальчишки поленивее уговаривают пойти к маленькой речушке рядом с деревней. Но я всеми силами противлюсь этому. Во-первых, река эта грязная и мелкая. Во-вторых, кроме маленьких рыбешек, ничего там не ловится. Мальчишки разделились на две группы и начали спорить. Но все, же наша сторона победила, и мы направились к озеру, которое находилось среди лесов и полей, в стороне от деревни.

Едва мы вышли за деревню, дышать стало свободнее. Мне, всю зиму проведшему среди книг и парт, в тесной школьной комнате, казалось, что все эти поля, луга, горы, где я с детства так много бегал, встретили меня с особой теплотой. Это радовало меня.

Сейчас середина мая, солнце стоит высоко, греет приятно. Вся земля охвачена весенней прелестью, всюду царит какая-то тихая радость. Ивы по обеим берегам речки одеты в густую зеленую листву и шелестят тихо, осторожно. Вдоль речки раскинулся широкий зеленый луг. Река течет по самой середине этого широкого моря волнистой травы и делает неожиданные повороты. Серебряный блеск ее течения увеличивает красоту всей окрестности.

Вон дальние горы, леса, волнующееся озимое поле, луга, где мы собирали землянику, - все это будто нарядилось, все оделось в зеленую бархатную траву и украсилось желтыми, красными, розовыми цветами. От жары цветы чуть притомились. На цветах и ивах чудесные птицы поют свои радостные и грустные песни, привезенные из-за моря. Куда ни глянь,всюду красивые картины природы, всюду песни, поднимающие настроение.

Каждый, когда говорит «весна», чувствует ее сердцем и душой. Все склоняют головы перед бесконечной ее красотой и звонкой песней, вся земля окунулась в ее нежное великолепие и погружается в таинственное и радостное счастье.

…Мы идем средиэтой красоты, будто по самой груди могучей земли. На нашем пути между широким зеленым полем и высокой лесистой горой поблескивает большое таинственное озеро.

Как хорошо вокруг!

К этому большому озеру, которое находится в трех километрах от деревни, мне приходилось бегать с малых лет.

Красивая природа, удобный для купания и рыбной ловли берег всегда притягивали к себе. С севера и запада раскинулись широкие поля хлебов, одна наша полоска земли тоже упирается в озеро. В жаркую страдную пору, когда мы работали на своем поле, от купания в озере я получал большое удовольствие.

С востока и юга озеро плещется у высокой горы, покрытой густым лесом. Стех пор, как я себя помню, могучие деревья на горе и поляны, где я собирал ягоды, казались мне старыми знакомыми. Все вокруг озера мило и красиво, только одна сторона, обращенная к деревне, кажется немного зловещей. Там есть длинное, покрытое камышом топкое болото. Пробраться до его середины никто не может.

В народе о болоте этом рассказывают страшные и диковинные сказки.Поэтому места вокруг озера вызывают у меня беспокойство. Не то, что близко подойти, даже говорить об этом становится как-то жутко, в душе появляется необъяснимая робость.

Но страсть к рыбалке поборола страх. Среди рек и озер, известных нам, не было другого места, столь богатого рыбой. Подавив в себе страх, мы направились туда.

Вот и озеро.

Нам повезло: волн нет, озеро совершенно спокойно, прозрачная и гладкая вода блестит, будто зеркало. Только та его сторона, которая обращена к полям, чуть-чуть рябит. Но туда мы все равно не пойдем.

Озеро, окружающие его старые деревья, зеленая,тихо шелестящая озимь сегодня кажутся мне особенно близкими; со всеми хочется поздороваться, все волнует душу, вызывая в памяти воспоминания.

Товарищи мои радуются не столько знакомым местам, красоте озера и его окрестностей, сколько тихой погоде. Ведь когда ветрено, озеро волнуется, рыбная ловля теряетсвою прелесть, так как рыба не клюет.

С восточной стороны, под высокой лесистой горой, берег озера очень крут. Кажется, камни вот-вот упадут на голову. Мы знали, что рыба лучше всего клюет именно там, поэтому решили начать с этого места. Если бы кто-нибудь посылал нас, мы вряд ли согласились бы пойти туда. Но из-за рыбы мы забыли о страхе.

Когда мы дошли до озера, солнце близилось к полудню, и было довольно жарко. Но мы не чувствовали этого. Сюда, под крутой берег, лучи солнца не доходили, прохлада тут была особенно приятной.

Молча устроившись в разных местах, мы начали готовить удочки. Все молчали, торопились. Мы насадили на крючки самую лучшую приманку и со словами: «На приманку налетай, на песочке заблистай!» - закинули удочки в воду.

Не успел мой крючок скрыться в воде, как я почувствовал, что все мое тело наполнила какая-то горячая волна. Есть особая прелесть в том, чтобы первому вытащить рыбу. Поэтому каждому хочется поймать ее раньше товарищей.

Мальчишки притихли, не слышно ни шума, ни шороха. У каждого на лице такое выражение, точно он приготовился выхватить рыбу из воды и собственной рукой насадить ее на крючок.

Как-то в школе один ученик списал молитву, которая, якобы, помогает ловить рыбу. Я над ним тогда посмеялся, уверяя, что все это – ерунда. А теперь каялся, что не выучил молитву сам. Кто знает, а вдруг на самом деле помогло бы, и я первый вытащил бы рыбу, да еще самую большую. Как бы это было здорово! Но мне и без того почему-то кажется, что у меня вот-вот клюнет и я первый вытащу рыбу. Я не свожу с поплавка глаз и жду этой радостной минуты. Малейшее движение поплавка вселяет в меня надежду. Кажется, рыба уже пришла… вот она играет с крючком… Я начинаю суеверно плеваться: тьфу!.. тьфу!.. только бы не сглазить…

Вот оно! Зашевелился поплавок! Вот колышется и двигается сильнее, вот уж лег на бок! Ах, как бьется сердце, в голове шумит! Не могу понять: то ли рыба на самом деле приманку ест, то ли озеро озорует, обманывая меня. Нет, видно, и впрямь клюет!

Пока я размышлял так, мой поплавок мгновенно скрылся в воде. Потом выскочил и тотчас нырнул опять, очень быстро и энергично ушел вниз. Леска сильно натянулась. Сомнений не было – попалась здоровая рыбина.

Не помня себя, я рванул удочку и с размаху закинул на берег. И что же? На леске торчал голый крючок, приманки на ней не было. О аллах, как это ужасно, как огорчительно! Каково видеть пустой крючок, когда ожидаешь увидеть большую рыбу!Мне показалось, что во мне погас какой-то горячий огонек, и повеяло холодом. Уже без прежнего волнения я насадил новую приманку и снова закинул удочку. Однако руки мои почему-то дрожали. Едва крючок скрылся в воде, неприятная дрожь улеглась. Я опять нетерпеливо уставился в поплавок и стал ждать больших, красивых рыб.

Я искоса взглянул на товарищей – хотелось узнать об их успехах. Убедившись, что и они пока без улова, немного успокоился. Но вот один из них вытащил сверкающую рыбу. И какую рыбу! Как только большая, красивая, редко попадающаяся на крючок красноперка засверкала на берегу, мы все побросали удилища и кинулись к счастливчику. Он пытался вытащить рыбу из травы, дрожал как в лихорадке и суетился. При виде его добычи в нас проснулось чувство сожаления, а может быть,и зависти, что не нам посчастливилось поймать такую рыбу. Мы приуныли. Мне пришла в голову мысль: если бы я был рыбой, то попадался бы только самому себе. В такие минуты у меня всегда появляются странные мысли.

Хоть каждый про себя и завидовал товарищу, виду мыне подавали и вслух ничегоне высказывали. Лишь со скрытой тайной болью кто-то сказал:

- Ну, брат Аптряй, почин ты сделал. Если рука у тебя окажется тяжелой, ох и зададимже тебе жару!

Сказав так, мы вернулись к своим удилищам.

Наш удачливый товарищ был еще мал, и обращаться с рыбой неумел. Восхищенно разглядывая, он держал ее в руках и не знал, что с ней делать.

Вдруг послышался сильный всплеск, и мы увидели, как побледнело лицо нашего товарища, а сам он обеими руками начал шарить в воде.

Ах, бедняжка, он упустил свою чудесную рыбу!... До свидания!

Нечего греха таить: хоть вслух мы и сочувствовали, про себя каждый был доволен. Уплывшую рыбу мы хвалили вовсю, вспоминали, какая она была красивая и большая, почти со щуку, которую поймал старый Шаги.

Вторую рыбу вытащил я, но это был очень маленький, неприметный хариус. Мальчишки посмеялись и сказали:

- Посмотрите-ка, Салиху попалась рыба крупнее самого мизинца!

- Ну и силища в тебе, Салих! Как это ты умудрился вытащить такую рыбину? – издевались надо мной.

Хоть и досадно мне было, но я не выдал своего огорчения и сказал:

- Ах, так? Завидки берут! Вам-то и такая не попадается!

У первого нашего товарища рука оказаласьлегкой. Не напрасно забрались в такую далищу. Среди пойманных нами рыб были крупные окуни, щуки, налимы, лини, которые редко попадаются на удочку.

Несмотря на хороший улов, ребята, не довольствуясь добычей, стащили несколько щук из верши старика Юнуса.

Прошло несколько часов, как мы пришли на берег озера. Сидение на берегу и напряженное наблюдение за поплавками начали утомлять.

Мы закинули удочки поглубже, чтобы поймались рыбы по – крупнее, а сами поднялись на гору. Забав здесь было сколько угодно. Мы осмотрели птичьи гнезда, норки сусликов, искали змей, лакомились диким луком, молодым борщевиком,потом пошли к озимым полям – за свербигой.

У нас был с собой хлеб, мы съели его с большим аппетитом. Потом, чтобы освежиться, выкупались в озере. День был жаркий, в воздухе стояла духота, купаться в теплой, ласковой воде было приятно. У подножия горы мы набрали плоских камушков и стали бросать их в озеро. Перед тем, как запустить камушек, всякий раз загадывали: «Сколько получиться блинов?». Я не имел к этому занятию особыхспособностей, а потому удовольствия оно мне не доставило.

Длинный летний день прошел, как праздник, незаметно. Солнце клонилось к западу, вечерело. Воздух стал нежнее и мягче, надышаться им было невозможно. Влажный воздух, который исходил от листвы старого леса, от озимых на противоположном берегу, смешиваясь с ароматом цветов, благоухал.

Мальчишки начали частенько оглядываться в сторону деревни и почесывать затылки. Чувствовалось: они утомились.

Одни из товарищей, по имени Гали, который меньше других радовался нашему путешествию, сказал:

- Вечереет, пора бы уж и домой.

Многие присоединились к его пожеланию. Только Тимеркай и Аптряй были против. Эти двое обладали какой-то силой, способной подчинять мальчишек. Вечно они упрямились, выдумывали что-то, спорили и рассуждали.

Кто же уходит, когда настало время настоящего клева? Ведь к вечеру рыба клюет особенно хорошо…Потому что…- и пошли, и поехали…

Нам понятно, что держит их здесь. Если они придут домой рано, их заставят работать. Вот и стараются. Переубедить упрямцев не удалось, и мы опять принялись удить.

Однако прежнего горячего желания уже не было, настроение упало. Мы теперь мало обращали внимания на свои удочки, то и дело пересчитывалирыб и почесывали затылки.

Но вот с запада поднялась густая черная туча, и мы забеспокоились. Гали, который первым предложил идти домой, опять заговорил, что, пока не поздно, надо трогаться. Остальные поддержали его:

- Пойдемте скорее! Пойдемте!

Но упрямцев переспорить было невозможно, они продолжали твердить свое:

- Ну и что же, если дождь пойдет! Небось, не сахарный,не растаешь! И обед, наверное, тебя не дожидается на столе.

А туча все разрасталась, густела и чернела. Поднявшийся ветер придал ей силы, и она стала надвигаться прямо на нас. В течение нескольких минут заволокло все небо.

Ветер усилился. Гладь озера вдруг изменилась. Тихая и ровная, она покрылась большими бушующими волнами, которые со зловещим шумом вздымались к небу. Солнце скрылось за тучами, светлый, ясный день погрузился в неприятный мрак. К тому же, будто извергая камни, загрохотал гром, окутывая весь мир огненными лентами, засверкала страшная молния. Всех нас охватил неописуемый страх и волнение.

Зловещий мрак, сильный ветер и молнии, кажется, не на шутку испугали даже наших упрямцев. Теперь они сами начали торопить нас, говоря:

- Давайте скорее! Ну, чего вы мешкаете! Бежим!

Как все дети, мы боялись грозовых дождей с молниями и громом. Поэтому, схватив в одну руку удочку, в другую кукан с рыбой, мы припустились вдоль озера домой. По берегу нужно было, пробежать целую версту, а потом пройти мимо таинственного болота, поросшего камышом.

Ветер усилился. Яростно бушевали волны, темное озеро зловеще шумело и кидалось вверх, создавая страшную картину неистовой бури. Озеро, от которого еще совсем недавно трудно было отвести зачарованный взор, рождал в душе жуткий холод.

Тучи на небе все густели и темнели, они мешались с черным мраком, гром и молнии лютовали пуще прежнего. Это нагоняло на нас такой страх, что мы ждали: горы вот-вот обрушат на нас камни, ударит молния и опалит все тело. Мы приближались к страшному месту – к болоту, и страх возрастал с невыразимой силой.

Всего этого нам, видно, было недостаточно. Один из мальчиков, который упрямо твердил, что мы не сахарные, не растаем, теперь волновался больше всех и беспрестанно пересказалкакие-то страшные истории.

- Скорее бежим, скорее! – торопил он. – Пока ничего не стряслось, надо пройти это заросшее место. Мой старшийбрат видел в этих камышах дракона. Говорят, во время такой вот бури он поднимаетсяк тучам! Как бы ни повстречатьсяс ним.

Дракон!.. Ох, как это страшно!

Лишь от одного упоминания о нем страх мой усиливается во сто крат. Из всех злых и страшных существ, которых я мог представить, это было самое жестокое и самое сильное. Я боялся дракона больше, чем чертей, злых духов, русалок и бездонных омутов. При упоминании о нем по телу пробегала дрожь, мне хотелось скорее найти какое-либо безопасное место и спрятаться там. В моей памяти до сих пор сохранились рассказы старого Фахри, который знал очень много сказок и славился умением складно их рассказывать. Он заговорил:

- Знаете ли вы маленьких ящериц, живущих в горах? Вот эти самые ящерицы, достигнув ста лет, превращаются в больших драконов. Поэтому их не надо жалеть, а надо убивать. От этого никакого греха не будет. Если оставить их в живых – значит, жди драконов.

Драконы живут в болотистых местах, заросших камышом, куда человеку ни за что не пробраться. Чудовище собственными глазами видел мой дед. Длиной оно в пятнадцать обхватов, а толщиной нисколько не меньше лошади. Силищи в нем столько, что, вбирая в себя воздух, он может издалека притянуть огромных быков. Когда он мирно лежит вкамышах, никто его не трогает. Если же дракон начинает разбойничать, хватать людей, животных, то спускается черная туча и поднимает на земле сильную бурю. Однако тучене сразу удается оторвать дракона от земли, он противится, обвивается вокруг деревьев, цепляется за каменистыеутесы. Поэтому, когда идет схватка тучи с драконом,большие деревья выдираются с корнями, огромныекамни сдвигаются со своих мест. В конце концов, туча побеждает и поднимает дракона в воздух. Она приносит его над семью большими морями, над семью широкими реками и, когда долетает до волшебной горы Каф, бросает в бездонную пропасть, где шипящие змеи и драконы кишмя кишат.

Говорят, прожив на свете несколько сотен лет, дракон становится василиском и тогда он может обернуться чертом, дивом или другим каким-нибудь волшебным существом.

…Очень давно в нашей деревне жил один старик. Однажды в сильную грозу он возвращался из лесу и встретил на дороге молоденькую красивую девушку.

Девушка подошла к нему и стала просить: «милый дедушка, позволь мне сесть в твою телегу». Старик пожалел девушку и посадил. Едва она забралась в телегу, как лошадь старика начала тяжело дышать и обливаться потом. А девушка просит: «Я совсем продрогла, дай мне погреться возле тебя». Старик послушался: посадил ее рядом с собой и укрыл полой бешмета. Заплакала девушка и говорит: «Ох, как холодно мне! Пусти меня к себе в рот». Не успела она вымолвить эти слова, как со страшной силой загремел гром, засверкала молния и ударила в девушку. В тот же миг еене стало. Говорят, это была не настоящая девушка, страшный василиск. Если бы он сумел залезть старику в рот, то его тоже убило бы молнией…

Историй о том, как летает дракон, было еще больше. Я верил, что их рассказывают люди, совершенно не способные к обману. Они точно указывали, когда и гдеэто произошло, и утверждали, что видели собственными глазами, каких людей и лошадей, подняв вверх, уносил дракон, а потом. Разорвав на части, швырял за двадцать километров.

И невозможно было не верить всему этому: ведь они называли даже длину хвоста дракона и толщину деревьев, которые он обвивал.

Я вспоминал, как маленьким лежал на коленях у мамы и слушал сказки и легенды о том, как святой Гали бесстрашно истреблял драконов с сорока головами, которые дышали огнем.

Все эти рассказы произвели на меня такое сильное впечатление, что при слове «дракон» перед моими глазами возникали потрясающие картины.

Когда я услышал слова товарища о зарослях камыша, перед моими глазами встали такие страшные картины, что я не помню, пугался ли так еще когда-нибудь в жизни. Голова наполнилась страшными видениями, мне казалось – вот сейчас передо мной появится огромный дракон о десяти головах, с глазами величиной с таз и в один миг проглотит меня.

Ветер и буря все усиливались, гром грохотал так, будто рушились каменные горы, сверкала молния, мрак, опутавший мир, все сгущался, а озеро своими разъяренными,сердитыми волнами, казалось, так и рвется к небу. Мы все еще шли мимо болота, заросшего камышом, и я начинал терять самообладание. Мысли мой путались, уходили в какой-то чуждый,страшный мир, а глаза сами собой закрывались.

Вот приближаемся к самому страшному месту. Ох, как жутко! Сердце мое сейчас выскочит из груди… В этот миг впереди меня, совсем рядом, закружился и поднялся густой столб пыли. Мне показалось, что с неба к нему потянулось черное облако, я даже слышал какое-то зловещее шипение, а потом что-то большое и толстое, как бревно, раздвигая камыши, пошло мне навстречу.

Сердце остановилось от страха, ноги подкосились… А темное существо, казалось, с шумом стало подниматься вверх и точно так, как говорили в народе, кидаться из стороны в сторону.

Что произошло после, я четко не помню, припоминаю только, как с отчаянием закричал:

- Мама!.. Мама! Дракон… дракон летит! Перед глазами все потемнело, весь мир закружился, и я смутно помню, как голова моя коснулась земли.

Так прошло довольно много времени. Когда я пришел в себя и открыл глаза, первым человеком, которого я увидел, была моя мама. Ее покрасневшие глаза полны слез, пепельно-бледное лицо глубоко взволновано. Рядом с ней стояло еще несколько человек, и один из них, похожий на русского, чем-то поил меня и, качая головой, говорил:

-Вот до каких бед может довести человека фантазия!..

А мир по-прежнему был прекрасен: горы, поля, леса зеленели и всюду неумолимо пели соловьи.

Я недолго провалялся в постели. Как только встал на ноги, снова побежал играть.

 

 

*****

 

Рассказ Г. Ибрагимова «Дети природы»

(в сокращении)

 

Мне двадцать один год.Хозяйство имею среднее: три коня, две коровы, десяток овец. Прошлой осенью взял у помещика строевого лесу, обновил избу, заменил подгнившие венцы. Будущей осенью думаю прикупить парочку дубовых столбов, ворота новые поставить и пристроить клеть. Затем можно и насчет бани подумать. Ничего, бог даст, и баня будет!

Семья наша небольшая – я да мать. Она уже старая, хочет меня скорее женить, все разговоры только об этом. Да и старик Джамали, человек в деревне почтенный, на днях будто интересовался; почему это Хафиз всехолостой ходит – живет в достатке, к кому бы он ни посватался, поди, не откажут. У самого старика тоже дочь на выданье, Фахернисой зовут. Старшую выдал в дом побогаче, да не рассчитал малость, в большую семью попала и мучается теперь, бедняжка. А эту, говорят, хочет пристроить в такую, где людей поменьше. Прямо об этом старик, конечно, не говорит, но, мне кажется, пошли я к нему свата повиднее – отказа не будет.

И сама Фахерниса, похоже, тянется ко мне. Есть у меня тетушка Фархи – хохотушка, рот всегда до ушей. Каждую осень, не успеешь управиться с хлебами, приходит и начинает нахваливать какую-нибудь невесту. На днях опять заявилась, с порога завела старую песню: почему до сих пор не женюсь, почему мать без невестки стареет.

Ты, - говорит она, - видно, боишься девок?! Твои дружки, глянька, давно уж детьми обзавелись... Долго ли нам ждать?.. Вот дочка у деда Шахи, как яблочко наливное, и работящая — первая в деревне. Красотою и статью — всем взяла, давай не зевай, девка в самомцвету... А приданного-то... видимо-невидимо, как говорится, в дом не уместится... Тут на днях мы у Карима на посиделках были. Собралось, чуть ли не пятнадцать девок... Всю ночь ворожили... У джамилиевойФахернисы стыд-то ни вот столечко: как стали загадывать, кому кто в женихи достанется, кричит: «Хафиза мне, да Хафиза!», ну, как помешанная, право! Да не повезло бедняжке — ты ни разу ей не вышел. Трижды шахиевой Бибиасме доставался. Фахерниса, бедненькая, очень расстроилась, приуныла вся. Тут и гадать нечего — быть тебе с Бибиасмой. Видно, судьба такая... Вот заменишь ворота, клеть пристроишь и сватайся. Свадьбу сыграем развеселую... Свекра моего пошлешь сватом. Коли он возьмется, дело уж точно выгорит — будет тебе зазнобушка, матери —сноха...

Может, Фахерниса и любит меня, да сердце к другой тянется. Давненько мы с Бибиасмой гуляем. Вся деревня знает про нас, сколько раз чуть не застукали. Каждый год к ней сватаюсь, так нет, не отдает ее старик и всетут. Кого ни пошлю — отказывает. Люди слышали, как он говорил, что парень я ничего, однако дочку за меня отдать не хочет. Без бахвальства скажу, в деревне я, слава богу, не из последних, не замухрышка какой-нибудь. Ростом не обижен, на здоровье не жалуюсь.. Насчет выпивки опять же никто не упрекнет. Конечно, иной раз пропустишь чуточку — в праздник или когда кто помочь устраивает — с кем не бывает.

В старину, говорят, порядок был совсем другой, а теперь отец невесты старается побольше выкупа за дочь выколотить, а мать все допытывается: какая семья да какой у будущей свекрови нрав. У меня-то с этим, слава богу, - ни братьев, ни сестер, сам себе голова. Да и мать, пожалуй, с невесткой поладит.

Говорят, те, кто женится по любви, - самые разнесчастные люди. Вон Тимеркай с Махи, камалиевой дочкой. Сколько лет гулял, и поженились против воли родителей — по любви,а живут как кошка с собакой. Дерутся. Жена бьет Тимеркай, а он стоит, как телок, понурив голову, слово сказать боится... А иной раз глядишь — все наоборот: схватил ее за волосы и таскает, а та опять же — ни слова в ответ, молчит и плачет... Но и часа не пройдет — они уже помирились, воркуют, как голубки, обнимаются, целуются, плачут... Отчего так — одному Аллаху известно... Говорят, кто-то порчу на них навел....

А я разве смог бы поднять руку на Бибиасму!..

Почему-то из головы не выходит наш первый разговор с Бибиасмой.

Год был тогда урожайный. У соседской старушки в устье Куксу была десятина проса. Повезло бедняжке, земля в тех местах тучная, просо вымахало так, что кое-где по самую грудь. Метелки крупные, гнутся от тяжести.

Старушка одна в поле — толку мало. Зачастили заморозки, испугалась она, что пропадет просо, зарезала козу, устроила помочь.

Одинокой старушке вроде бы и неудобно не пособить. Да пора такая, у самого дел по горло, хлеб еще не свезен. Поломаться бы маленько, почесать затылок, да и отнекаться, но старушка мудрой оказалась.Когда я спросил, кто придет, она первой Бибиасму назвала.Как тут было не согласиться.

К полбе скотина повадилась — давно пора снопы во двор свезти, в поле незавершенный стог стоит.Но, когда услышал об Асме, все из головы вылетело, стог теперь так и будет, наверное, мокнуть под дождем.

Асма! У всех-то она на языке. Старушки ласково похлопывают ее по спине, называют голубушкой, парни только о ней и говорят.

В поле я приехал позже остальных. Парни там уже распрягали лошадей, женщины переодевались за копной овса.

Не успел я подъехать, как тут же заприметил Асму. Увидев меня, она зарделась вся.

Тут тетушка Фархи жать начала, за ней, весело переговариваясь и шутя, к делу приступили девушки. Платки завязаны на затылке, белые нарукавники до локтей.

На помощь собралось двадцать человек — девять женщин, одиннадцать мужиков. Известно, мужики втаком деле — народ самый ненадежный, а если рядом женщины — тем более. Тут вся надежда на девушек. Они уже вон где, а мы все около телег стоим и болтаем.

Тетя Фархи не стерпела:

- Эй, ребятки, -крикнула она, - что вы там попусту лясы точите!.. Вот закончим свою долю, смотрите, помощи не будет. Как бы краснеть не пришлось.

Делать нечего, мы тоже взяли в руки серпы. Просо высокое, нагибаться не надо, спина вряд ли заболит... Работать одно удовольствие.

Впрочем, помочь и работой-то назвать нельзя — смех да шутки вокруг... Есть тут и певцы, и мастера побалагурить. Инойраз запоют частушку — а она колючая, девушек за живое берет. Те, конечно, в долгу не остаются, отвечают еще хлеще. Бывает и протяжную затянут, всевместе...

Там, в самой середине поля, есть небольшое озерцо, заросшее густым тальником. К полудню мы рассчитывали добраться до него.

Послышались мальчишечьи голоса

- Обед везут, обед!

Я поднял голову и увидел, что до озера рукой подать. Мы поднажали дружно, и за несколько минут дело было окончено.

Вскоре подъехала телега, на которой, держа завернутую в скатерть посуду, сидели мальчик и две женщины. Девушки, за нимии мы, через заросли тальника побежали к телеге.

Случилось так, что только нырнул я в заросли, как передо мной возникла Асма. Я кинулся к ней, но она ловко увернулась от меня и побежала. Я крикнул:

- Асма... я люблю тебя!..

Услышав мои слова, она остановилась, украдкой взглянула на меня, а когда я шагнул к ней, рванулась в сторону и скрылась среди деревьев. Я еще раз повторил:

- Люблю тебя!

Эхо мне ответило:

- И я!..

С того дня мы стали встречаться. Бог знает, сколько вышитых платков она мне надарила. Тетя Фархи говорит, что судьба наши волосы связала. Я и сам на это надеюсь. Только вот, какуговорить ее отца!..

Ну и болтун этот Гилажи, ей-богу! Сам косить толком не может, а языком трепать — нет равных, будто шайтан в рот ему плюнул!

Когда мы в очередной раз сели передохнуть, Гилажи спросил у Карима-абзы:

- Глядите-ка, Карим-абзы, наш Хафиз прямо на глазах сохнет. Что это с парнем делается! Не знаете, чем ему помочь? - Карим-абзы только усмехнулся в ответ.

- Вот дед Шахи отдаст за него Асму — сохнуть перестанет, - пошутил Шаяхмет.

С чего это они взяли, что я сохну? Здоровье у меня — дай бог каждому, одним ударом любого из них могу с ног свалить. А болтают они просто так, от нечего делать.

Я, молча, покосился на Гилажи.

- Гляньте-ка, как Хафиз глазищими зыркает! - не унимался он.

Я снова промолчал.

Послушай-ка, дедушка Шахи,- продолжал Гилажи- а может, я подойду для твоей Асмы, а?.. Считай до трехсот, если я за это время переплыву реку, отдашь за меня дочку?

Этому Гилажи все сходит с рук, что угодно может ляпнуть, старик даже не рассердился. То ли в шутку, то ли всерьез он сказал, вставая:

- У всех у вас на умемоя Асма! Вон вас сколько, не знаешь, за кого и выдать! Потягайтесь-ка вот с Каримом, кто за два круга вырвется вперед, тот ее и получит!

Я вскочил и схватил деда за руку:

- Сдержишь слово?.. отдашь?

Все произошло так быстро, что старик дажерастерялся, видно, почуял, что не дело затеял, но от слова своего отказываться не стал.

- Сказанное слово, что пущенная стрела, - говаривали наши предки.

- Давай, беру косу!

Старики рассказывают, что до сих пор еще никому не удавалось обойти Карима-абзы в косьбе.

Неподалеку от нас помещик один жил. Прежде, бывало, он каждое лето нанимал косарей-поденщиков. К нему в эту пору со всей округи стекались человек сто дюжих парней. Другим поденную платил копеек по пятидесяти-по рублю, а Кариму – по два рубля, потому что он всегда шел впереди, остальных за собой тянул. И обращались с ним иначе. Правда, это было давно. Теперь Карим-абзы уже не тот молодец. Однако в округе он до сих пор считается лучшим косарем. Не слыхать, чтобы он хоть раз уступил кому-то.

После слов деда Шахи меня обступили парни. Некоторые недоверчиво усмехались: с кем, бедняга, тягатьсявздумал, а один из них прямо так и сказал мне:

- Не сходи с ума, разве Карима-абзыможно обогнать?

Я стоял на своем, сердце от волнения бешено стучало.

Вот Карим-абзы взял косу, которая, наверное, была ему ровесницей, воткнул ее рукоятью в землю, провел по лезвию бруском.

- Ну, парни… С богом! – воскликнул он. Голос его звучал сильно и уверенно.

Удивительно легко пошел он вперед, казалось, неведомая сила несла его.

Я пошел следом.Парни стали наблюдать за нами.

Первый прокос мы прошли наравне. То ли Карима-батыра стали одолевать годы, то ли я очень хотел опередить его, только на втором заходе старикявно стал сдавать. Я наступал ему на пятки. Догнав Карима-абзы, я чиркнул косой у самых его ног и крикнул:

- Берегись, зацеплю!

Однако от так скоро сдаваться не хотел, напрягая последние силы, пытался оторваться. Это подхлестнуло меня еще больше. Я снова провел косой у его ног и сердито крикнул:

- Отойди! Дай дорогу!

От крика силы у меня прибавились, я не знал, куда девать клокотавшую во мне мощь.

- Молодец, какой…- выдавил, наконец, из себя Карим-абзы и пропустил вперед.

Не оглядываясь, даже не зная, идет он за мной или нет, я махал и махал косой, и каждый мой взмах, казалось, может порушить любую преграду. Когда я кончил, ребята подхватили меня на руки и понесли к деду Шахи.

- Настоящий мужчина два раза повторять не будет, - сказал старик, - видно, так Аллаху угодно, - и согласился выдать за меня Асму.

Когда кончили страду, сыграли свадьбу. Односельчане потом говорили, что такой веселой свадьбы давно не было. Да и паравы, говорят, очень удачная – красивая да работящая.

Живем мы и вправду хорошо. В деревне нас другим в пример ставят. Мать счастью нашему не нарадуется. Скоро и маленький появиться должен. Вчера всю ночь с Асмой глаз не сомкнули, все о ребенке говорили. Сам я хочу дочку и чтобы на Асму была похожа. А она говорит: «Пусть будет мальчик и чтобы вылитый ты. А назовем мы его Тимербулатом».

Чему суждено, то и будет. Лишь бы здоровым да счастливым рос.

 

*****

Рассказ Г. Ибрагимова «Чубарый»

(История одной любви)

Наконец-то мое заветное желание, кажется, исполняется!
В песнях поют, что пятнистых жеребцов не бывает. Пустые это слова!
Жеребец-то пятнистым бывает, а вот пятнистого жеребенка, оказывается, не бывает. Старики, многое повидавшие в жизни, умеют различить в жеребенке будущего пятнистого, хотя при рождении он бывает совсем другой масти.
Жеребята, которые рождаются гнедо-чалыми, через некоторое время начинают покрываться пестрыми пятнами, похожими на цветы или на родинки на лице.
Мне было самое большее лет семь-восемь, когда какой-то страшный, с черным лицом, сверкающими злыми глазами башкир совершенно неожиданно подарил нам свою красивую тучную гнедо-чалую кобылу, сам привел ее в наш двор. Помню, как сел он на большой камень, который лежал -у ворот, прочел молитву, получил благословение и на глазах у всех отдал нам кобылу.
Люди были удивлены поступком башкира: по какой причине этот известный во всей округе своей злостью, жадностью, коварством борец Алимгул ни с того, ни с сего преподносит своему кровному врагу Хафизу (моему отцу) такой подарок и требует благословения? Другое дело, если бы кобыла обыкновенная была! Ведь кобыла-то какая! Она мать двух чубарых скакунов, прославленных во всей округе. Вдобавок к этому она должна скоро ожеребиться!
Такой поступок башкира никак не укладывался в голове у людей.
Наша соседка, бабушка Фатиха, прямо тут же, в присутствии самого богатыря-башкира, сказала:
- Дети, это не к добру! Тут, наверное, есть какой-нибудь
подвох.
Наш родственник дедушка Сафа, поглаживая белую бороду, тоже присоединился к мнению бабушки Фатихи:
- Если говорить по-книжному, то уж я вам скажу: из камня
вода потечет, на осине вырастут яблоки, Абужахиль обратится
в мусульманина, но Алимгул-бай так просто не станет дарить
Хафизу такую прославленную кобылу, да еще с жеребенком.
Не кроется ли тут, дети мои, какое-нибудь коварство?
Башкир спокойно выслушал все это, слегка улыбнулся и, сверкая и без того блестящими черными глазами, рассказал, что с ним произошло после давнишней борьбы с Хафизом на сабантуе.
Когда он кончил свой рассказ, удивленные люди стали благословлять его.
Имя отца моего Мухамедхафиз. За высокий рост его прозвали "Длинный Хафиз". В молодости, говорят, он был здоровым, как дуб, зорким, как сокол, и храбрым, как лев. В бою ли, в борьбе ли во всей округе не находилось равного ему человека. Даже на самых больших сабантуях мой отец шутя подбрасывал вверх знаменитых борцов, приехавших из неизвестных дальних мест.
И вот однажды в Чишмах проводился большой сабантуй.
Отменных кровей скакуны, известные в своей округе борцы, непревзойденные бегуны-джигиты из-за сотен верст приехали на этот сабантуй, чтобы испытать свою силу, показаться народу и завоевать славу.
Начинается борьба.
Всем давно все известно: кто может устоять против Хафиза?
Каждого борца, вышедшего потягаться с ним, мой отец шутя отбрасывает прочь.
Под конец выходит поджарый, долговязый черный башкир.
Богатыри, как бы испытывая силы, сначала пробуют браться за пояса, а потом, положив руки на спину друг другу, под взором тысяч глаз, начинают ходить по круглому полю.
- О боже! Что это такое?
Прославленный Хафиз вдруг покатился по земле и опрокинулся навзничь!
Площадь шумит, гремит. Друзья отца не могли вынести такого позора и закричали:
- Башкир сжульничал, дал подножку!
Они подняли шум и потребовали, чтобы борцы вышли снова. Обе стороны согласились. Вот борцы опять на круглом поле, весь народ, глядя на эту борьбу, замер.
Как лев и тигр, положившие передние лапы на спину один другому, эти два богатыря уже полчаса ходят по кругу.
Вдруг опять совсем неожиданно башкир-богатырь прижал Хафиза к себе, упал с ним на землю и с такой силой перебросил его через голову, что тот отлетел далеко и всей тяжестью рухнул на левую руку.
Народ зашумел, площадь гудела.
Отец встал, быстро отошел в .сторону. Он показал свою руку Зарифу, понимающему в этом толк, и спросил:
- Сломана или вывихнута?
- Ничего страшного, рука только вывихнута,- ответил тот.
Я тогда был еще маленьким, но все случившееся как сейчас стоит перед моими глазами.
Сабантуй по-прежнему шумел, а отец перекинул через плечо полотенце с красной каймой и зеленый чапан, которые он выиграл в единоборстве с сильнейшими борцами, подвязал левую руку красным кушаком и не спеша зашагал домой.
Я боялся проронить хоть слово; от недавнего ли напряжения, оттого ли, что отец был сердит, лицо его было темно-багровое.
Видимо, ему было очень досадно и стыдно.
- Хватит уж: поборолись мы в свое время, пусть это будет последний раз!-сказал он.
И он сдержал слово. После этого ни на какой сабантуй уже не ходил. О его богатырской силе и победах осталось лишь в сказках рассказывать.

Прошло много времени, но события тех дней помнили во всей деревне. А потому, когда башкир стал рассказывать о том, как боролся с моим отцом и как победил его, люди сказали:
- Мы все это знаем... помним...
Алимгул сердито окинул взглядом собравшихся и спросил:
- Ах, так? И вы, татары, все это знаете? Но того, что творилось после этой борьбы в душе победившего башкира, вам даже во сне не снилось... Дядя Хафиз,- сказал он, помолчав,- когда я тебя сбросил, я ведь схитрил. Незаметно и для тебя и для зрителей подставил подножку. Еще тогда появилось у меня сомнение. Но я подумал: будь что будет, может, на этот раз бог простит меня. Ведь только благодаря этому подвоху я перебросил тебя через голову... Говорят, сердце человека все предчувствует. Оказывается, это верно. Не успел я вернуться с сабантуя, как слег в постель: живот свело, под левым ребром что-то начало колоть и царапать. Ничто в горло не лезет, не ем,
не пью. Пролежал так, не переставая кричать, три месяца. Тогда-то и дал обет. Я решил, что заболел оттого, что схитрил и обманул Хафиза, обидел его. Если поправлюсь, подарю ему свою гнедую кобылу и попрошу благословения.
Выздоровел. Но жадность взяла свое, попутала, как шайтан. "Эх, разве обида того татарина может обернуться для меня бедой?" - подумал я. Жаль стало кобылы.
Через несколько лет болезнь повторилась: свело живот, что-то колет, что-то царапает под левым ребром... Стало совсем невмоготу. Я не знал, что делать. В это время приснился мне давно умерший мой дед с длинной белой бородой, в белом саване и с каким-то. большим зеленым посохом в руках. Посмотрел он на меня с укоризной и сердитым голосом сказал: "Безумец,
что дороже тебе - жизнь твоя или гнедо-чалая кобыла?" И тут же исчез.
"Если поправлюсь, ни одного дня не стану медлить - отведу",- повторил я свой обет. Как видите, я выздоровел и выполняю обет.
Старики были немало удивлены. Дед Сафа похлопал башкира по спине и сказал:
- Ты говоришь, как в книге: твой ум, оказывается, годится не только на то, чтобы козни замышлять, но и на хорошие дела тоже.
За ним каждый счел нужным благодарить башкира, снова сели на корточки и благословили его.
- Для Хафиза эти годы были очень тяжелыми. Разлучился он и с сыном, и с дочкой. Пусть у гнедой кобылы поступь будет легка, и пусть она принесет в этот дом счастье! - пожелали все.
Башкир уехал, старики разошлись.

Люди говорили правду: нам действительно было нелегко. Мой старший брат, такой же, как отец, рослый, здоровый, сильный и красивый, был оклеветан.
В нашей деревне жил один очень богатый бай. Говорили, будто бы у него много денег и носит он их при себе, в особом мешочке на груди. Из-за спора о земле между этим баем и моим отцом с давних пор шла вражда.
Однажды зимой, когда этот бай куда-то отправился, неизвестные люди средь бела дня затащили его в лес и в версте от деревни поранили ножом. Но, к сожалению, не смогли прикончить совсем. Когда его привезли домой, он ненадолго пришел в себя и перед смертью наговорил такую напраслину:
- Один из них был сын длинного Хафиза, Шаяхмет. Остальных, не опознал...
Моего брата тотчас же заковали в кандалы и увели, Осудили. Чтобы спасти его, отец хлопотал день и ночь. Все в деревне знали, что проклятый бай оклеветал брата только из-за вражды. Пока отец, желая спасти сына, хлопотал, он лишился своей последней лошади и коровы. Брата приговорили к двадцати годам -каторги. Мы остались в нищете.
Но этого горя, видно,, было мало. Единственная моя сестра Гайния тайком вышла замуж за гармониста Фахри с нижнего конца деревни. Она с детства была озорницей и выросла отчаянной девушкой. На посиделках она первая выходила плясать и петь, играла на гармошке, потешалась над парнями.
Благодаря всему этому она приобрела дурную славу, но и это ее не остановило. Отец уговаривал ее, объяснял, что год этот очень тяжелый, а потому надо с замужеством подождать. Гайния все же сделала по-своему-убежала с Фахри в соседнюю деревню, и там мулла по шариату скрепил их брак. Не послушалась она отца.
После этого они пришли к отцу и говорят:
- Благословите нас, мы уже стали мужем и женой.
Мать плакала и говорила:
- Прости, ведь это наше родное дитя.
- На джигита не обижаюсь. Если бы я был в состоянии,
сам бы выдал дочь за него и сыграл свадьбу, но Гайния не захотела считаться со мной,-сказал отец и прогнал их из дома.
А мать все не могла успокоиться. При каждом удобном случае она, вытирая слезы на глазах, умоляла отца:
- Если бы ты, старик, не сердился, я бы позвала детей
в гости.
Но отец был непреклонен.
- Позовешь, когда я умру! - отрезал он.
То, что старики называли "тяжелым годом", заключалось именно в этих бедах отца. И добрые пожелания стариков сбылись.
Кобыла башкира появилась в добрый час, принесла в наш дом благополучие. Измучившийся без лошади отец за два дня приучил не знавшую до этого времени хомута кобылу к упряжке и начал работать так, будто собирался перевернуть мир. К нам пришел достаток. Благодаря неустанному труду уже к осени отец на вырученные от урожая деньги купил вторую лошадь. Наладил и другие хозяйственные дела. Благодаря гнедой кобыле мы встали на ноги.
Однако осень принесла мне и большое горе. Во время осенней распутицы отец запряг гнедо-чалую кобылу и отправился в лес. Когда он переправлялся через реку, кобыла поскользнулась, упала и скинула жеребенка. По словам отца, жеребенок уже покрылся шерстью и был больше кошки. Услышав это, я плакал день и ночь. Ведь до этого кобыла родила двух чубарых скакунов. И я уже хвастался перед своими товарищами, что будущий жеребенок обязательно должен быть чубарым скакуном.
Эта проклятая распутица и скользкая дорога лишили меня жеребенка.
За слезы мать меня все время ругала:
- Какой же ты глупый! Разве плачут из-за неродившегося
жеребенка?
Отец на меня не сердился. После всего пережитого из-за двух старших детей он всю свою сердечную ласку отдавал мне.
- Не плачь, сынок,- говорил он.- На следующее лето будет у тебя чубарый жеребенок.
Я не только лето и зиму, но недели и дни считаю по пальцам.
Зима уже на исходе, но ждать еще очень долго...Долгожданные дни приближаются.
Гнедо-чалая кобыла жеребая. Теперь мы ее не запрягаем. Если и запрягаем, то на легкую работу и на близкие расстояния. Мать сердится на отца:
- Ведь у тебя две лошади!.. Что ты все время ездишь на одной! - говорит она.
Отец останавливает ее:
- Перестань! Зачем ребенка зря огорчать!
"Ребенок" этот - я.
Действительно, всякий раз, когда собираются запрячь гнедо-чалую кобылу для какой-нибудь тяжелой работы или в дальнюю дорогу, я иду к отцу, верчусь около него, ласкаюсь. Он видит мои глаза, полные слез, готовых вот-вот пролиться, и, улыбаясь из-под усов, гладит меня по голове:
- Ну, ну, Закир, не плачь из-за пустяков. Ладно, не будем запрягать твою кобылу.
От радости я ног под собой не чую - что бы ни попросили сделать, в ту же минуту бегу выполнять.
Некоторые кобылы ожеребились, как только начал таять снег. Когда приступили к весенней пахоте, в деревне почти в каждом дворе можно было увидеть жеребят.
Вот они уже резвятся. Чуть-чуть отстав от матерей, они начинают ржать молодыми серебристо-звонкими голосами, оглашая горы, леса.
Эх, когда же мой жеребенок таким будет?
Кажется, недолго осталось ждать: живот кобылы с каждым днем становится все больше. Дядя Сафа говорит, что кобыла скоро ожеребится и что теперь нельзя спускать с нее глаз.
Мальчики все время подшучивают надо мной и спрашивают:
- Что ты подаришь нам, Закир, на радостях?
- Не беспокойтесь, у меня подарок давно приготовлен. Лишь
бы родился скорее!
В последние дни мы с отцом не поладили из-за кобылы.
Волки, оказывается, очень любят жеребят. У Фахри был хороший жеребенок. Говорят, ночью его поранил волк. Как только я это услышал, ничего отцу не сказал, взял узду и побежал в поле искать гнедо-чалую кобылу. Нельзя кобылу оставлять в поле: вдруг встретится волк и съест жеребенка.
Кобыла ходила неподалеку. Я нашел ее быстро. Чтобы легче было поймать, я захватил с собой корки хлеба. Раньше, бывало, чуть поманишь, она сама идет навстречу. За последнее время кобыла как-то изменилась: если подойдешь близко, сердится ни за что, или идет прямо на тебя.
Вот и сейчас. Поманил ее хлебом - куда там, разве поймаешь ее! Фыркает, беспричинно буйствует, горячится. Я в слезах вернулся домой и начал умолять отца:
- Она скоро ожеребится. Давай будем ее держать дома!
Я бы сам смотрел за ней.
Отец не согласился.
- Дома нечем ее кормить. Ничего с ней не случится, пусть
пасется на лугу, у реки.
Я принялся плакать, начал рассказывать про волков... А отец все стоял на своем:
- Не будь глупым! Волк не приходит в луга близ деревни,-
говорит он.- Если будем держать кобылу дома, нечем будет
ее кормить, и жеребенок будет плохим... Если уж очень боишься,
то карауль ее днем с мальчишками, а вечерами будешь пригонять домой.
Его слова о том, что если кобылу кормить плохо, то жеребенок будет хилым, убедили меня.
Из курятника я тихонько унес яйца. Отыскал спрятанные спички.
День был чудесный. Лучи весеннего солнца смотрели мне прямо в глаза, и казалось, что солнце тоже радуется вместе со мной и даже чуть мне улыбнулось.
Как только мальчики узнали, что у меня есть яйца и спички, они с радостью согласились идти со мной караулить кобылу.

Я решил убить одним выстрелом двух зайцев: и кобылу караулить, и рыбу удить. Как только разговор зашел о рыбе, ребята все разом стали тянуть в сторону озера Кондызлы.
- Там,- говорят,- и удить хорошо - крупные щуки и окуни
попадаются.
Сын Фахри, блестя глазами, рассказывает:
- Мы третьего дня пошли, рано утром, когда выгнали стадо,
удили до самого обеда... Галяви вытащил тридцать рыбин, а я -
двадцать четыре... Среди них были красноперки толщиной с руку, попался было и очень большой сом, но он оборвал леску и ушел.
Как только мальчишки услышали это, у всех глаза разгорелись, и все готовы были бежать к озеру Кондызлы.
Я тоже чуть было не забылся и не присоединился к ним, но вовремя вспомнил про кобылу и остановился.
- Нет, туда мне нельзя. Пойдемте лучше за реку Узан, и
там хорошо клюет,- говорю я и тяну их в сторону реки, где
пасется моя кобыла.
Я был один, а все же победил: ребята вспомнили про яйца и спички, которые лежали в моей белой войлочной шляпе, и согласились.
Тот же Апуш заговорил теперь по-другому:
- Что ж, пойдемте, попытаем счастье на Узане. В прошлые годы я поймал там крупного сазана и щук Взяли мы удочки, червяков, хлеба, яиц, спички и побежали по полю к реке, Узан, навстречу яркому солнцу.
Меня мало интересовало, окунь ли, сазан ли попадется или вовсе вернемся ни с чем,- там, на лугу, у реки Узан, пасется моя кобыла, которая не сегодня-завтра должна ожеребиться. Отец привязал к ее шее большой аркан и надел путы. К другому концу аркана он привязал красную дугу. Мои мысли занимала только гнедо-чалая кобыла, которая в это время ходила среди кустарника у реки со своим длинным арканом и привязанной к нему дугой.
Когда мы вышли из деревни, день был ясный и безветренный. На лугу нас встретили птичьи голоса. Когда мы дошли до реки Узан, мать моего будущего жеребенка стояла, понурив голову, на берегу Чилетамак и ничего не ела. Мне казалось, что она о чем-то думает. Дорогая моя, о чем ты думаешь? Ребята, увидев кобылу, опять начали меня дразнить. Одни говорили, что у нее будет жеребец, другие - кобыла. А мне все равно, лишь бы посчастливилось увидеть жеребенка.

Совсем недалеко от того места, где ходила наша кобыла, есть большая низменность. Она раскинулась в нижней части обрыва Чилетамак. Сюда с трех сторон стекают три реки. Все они соединяются, от этого река Узан, которая раньше напоминала маленькое озеро, сразу увеличивается и, вобрав воды всех этих рек, становится широкой, полноводной и течет гордо, величественно.
Люблю я свою деревню! Люблю ее горы, которые закрывают деревню с севера. А еще больше люблю дремучий лес, который растет и шумит тысячи лет на этих горах!
Правда, теперь лес не принадлежит нам, его каким-то образом присвоил один бай, и нельзя срезать там даже палку для рукоятки кнута. Но все равно меня влекло к лесу. Его весенний щавель, борщевик, его летние цветы, земляника, густые заросли малины, смородины и особенно осенние орехи делали лес этот для меня всегда желанным, приятным и милым.
Дорога мне и полноводная, величественная река Узан, вобравшая в себя воды трех речек.
Узнать бы, где берут начало и куда текут эти воды! Но зато я очень хорошо знаю, что Узан, проходя через горы и долины, мимо нашей деревни, несет воды в реку Уршак, Уршак впадает в Дему, а Дема - вАк-Идель.
А куда впадает Ак-Идель, известно одному аллаху.
Только дед Сафа, много странствовавший на своем веку.
иногда рассказывает: там, куда улетают осенью птицы, есть город по названию Астрахань - старинный город ханов. За этим городом, продолжает он, есть удивительно большое море. Ак-Идель течет месяцами, годами через множество деревень, городов, гор, через дремучие леса и как будто потом впадает в это большое море. Если бросить в реку Узан щепку, она проплывет по рекам Уршак, Дема, Ак-Идель и попадет в то самое далекое море.
Эх! Увидеть бы это море!
Когда я вертелся вокруг своей кобылы, не в состоянии отвести от нее глаз, и думал свои думы, мальчишки, которые сидели и рыбачили, вдруг стали звать меня:
- Закир, Закир! Принеси яйца, разожжем костер, испечем
в золе!
Побросали они свои удочки, шутят, играют, возятся вокруг огня и ждут, когда испекутся яйца.
Совсем недалеко от нас течет река Узан. Все течет да течет... Я вспомнил слова дедушки Сафы и обратился к Апушу:
- Знаешь, Апуш, куда впадает эта река?
Он человек хитрый. Говорит мне:
- Дашь одно лишнее яйцо, скажу.
- Хорошо,- говорю я,- дам.
Он взял мокрую глину, скомкал ее и с такой силой бросил вверх, что мы сразу потеряли ее из виду. Апуш, загибая пальцы, начал рассказывать:
- Вон видишь реку Узан? Раз видишь, смотри на нее. В двенадцати километрах отсюда она впадает в реку Уршак, Уршак
соединяется с Демой... А Дема течет по красивым лугам, течет
да около большого города Уфы, напротив высоких гор, впадает
в Ак-Идель.
Кто-то перебивает его и спрашивает:
- А Ак-Идель куда впадает?
Апуш опять взял комок глины и, целясь в пролетающих над нами журавлей, кинул вверх...
- Ак-Идель, да? Ак-идель течет через леса, горы, города,
затем впадает в Астраханское море.
Ребята хвалят его:
- Молодец ты у нас, Апуш! Возьми еще одно яйцо.
Апуш, не дожидаясь, пока я ему дам, вырывает у меня яйцо
и начинает есть.
Под ногами лежала большая щепка, я поднял ее.
- Скажите, если эту щепку бросить в Узан, она попадет
или нет в то далекое море? - спросил я и бросил щепку в объятия полноводной реки.
Волны подхватили ее и торопливо понесли с собой вниз по течению.
Ребята начали спорить: Апуш говорит, что щепка не остановится и не утонет, обязательно попадет в море, другие с ним не соглашаются: не дойдет, намокнет в воде и утонет или волной выбросит ее на берег и она застрянет в камышах.
Прошел полдень. Яйца съели, взяли удочки, рыбу и вдоль реки Узан пустились домой. Ребята радовались, что не зря пришли. Все поймали по десять-пятнадцать рыб. Среди них были большие плотвички, окуни и красноперки.
Я все смотрел на свою кобылу, смотрел до тех пор, пока она не скрылась из глаз. Она по-прежнему стояла понурившись: не ела, не двигалась. О чем же она, интересно, думает, моя кобыла?

Дома сварили большое блюдо картошки. Я, оказывается, очень проголодался и торопливо начал есть с солью и черным хлебом крупные, с гусиное яйцо, картофелины.
Хотя рот у меня набит, я беспрестанно рассказываю о гнедой кобыле. Мать то смеется, то сердится:
- К тебе, наверное, пристала какая-то болезнь или околдовал джин! Встанешь - о кобыле говоришь, ляжешь - снова о ней же. Только и знаешь о ней да о ней!
Только я собрался возразить, как Сапар, старший сын Фахри с Нижней улицы, заглянул в окно и заорал, как на пожаре:
- Закир! Закир! Новость! Гнедая ожеребилась!
Мать, растерявшись, закричала:
- Ох, пропадет он из-за жеребенка!
Я вскочил с места, пробежал по разостланной на нарах скатерти, на которой были расставлены чашки, и выскочил во двор. Отец чинил возле сада телегу.
Я бросился к нему.
- Отец, отец, идем скорей, кобыла ожеребилась! - кричал я.
Отец совсем не рассердился на меня. Он встал с места, взял уздечку, которая висела на заборе, и спросил: - Того, кто сказал это, ты вознаградил за радостную весть?
В это время в воротах появился Сапар. Он ждал подарка.
У меня специально для этого случая было припасено шесть копеек, которые я собрал, продавая скупщикам тряпье и гусиные перья. Я, не задумываясь, достал деньги оттуда, где они были спрятаны, и отдал сыну Фахри.
И мы с отцом поехали за жеребенком.

Резвые животные, как говорят, на ногах родятся. И это правильные слова.
Когда мы доехали, жеребенок своими еще не окрепшими, тонкими ножками уже осторожно ступал по земле.
Бедняжка, наверное, очень проголодался: он подходит к матери то с одной, то. с другой стороны и старательно прикладывается к ее тугим соскам.
В последнее время гнедо-чалая была слишком уж раздражительной, поэтому я боялся подойти к ней.
Когда отец приблизился, чтобы надеть уздечку, она дико и тонко заржала и готова была наброситься на него, чтобы укусить или лягнуть, защищая своего детеныша.
Но отец мой не знал страха. Даже животные, казалось, понимали это. Он смело подошел к разъяренной кобыле, и не успела она опомниться, как оказалась в уздечке. Я с удивлением следил за ним и уже не помню, радовался в ту минуту или нет.
Я пришел в себя лишь тогда, когда мы вернулись домой и привязали кобылу к колодезному столбу.
А жеребенок был удивительный: его ноги ступали очень легко, щиколотки были длинные, тонкие; говорят, такие бывают лишь у скакунов.
Не совсем еще высохшие хвост и грива были короткие, вились сами по себе и были похожи на пушистую шелковую бахрому. По округлой спине от хвоста до самой гривы шириной с палец, как лента, тянулась полоса черной шерсти. На широком лбу продолговатой головы была белая полоса, которая отличала жеребенка от тысячи миллионов его сверстников и делала неповторимым. Казалось, весь он отлит рукой самого аллаха и ангелов - родился таким красивым, таким благородным...
Определить, какой он масти, я не смог. Не черный и нельзя сказать, что серый, и не такой чисто гнедо-чалый, как мать. Какой-то синеватый, поблескивает, как светло-голубой цветок.
Даже самовар вскипеть не успел бы, так мало прошло времени, а во дворе уже начали собираться ребята. Открыв рты, все с удивлением застывали перед этим благородным созданием.
Известие дошло и до нашего дедушки Сафы. С развевающейся на ветру белой бородой он торопливо вошел во двор.
Дед во всей округе славился как знаток лошадей.
О боже, что он сейчас скажет? Я застыл в ожидании. Увидев жеребенка, дед просветлел:
- О аллах, сохрани его от дурного глаза!..
Потом дедушка Сафа долго и молча смотрел на жеребенка и сказал:
- Да, да, я не ошибаюсь! И этот как братья!..
Оказывается, отец давно уже потихоньку от меня припас маленький серебряный колокольчик. Мама дала красную ленту. Дедушка осторожно подошел к жеребенку, обнял его и стал шептать молитву.
- Бисмилла, сохрани его, аллах... Сохрани от дурного глаза,

от волка и собак,- говорил он, привязывая ленту с колокольчиком к шее моего коня.
Отойдя немного в сторону, он опять посмотрел на жеребенка и сказал отцу:
- Знаешь, Хафиз, он будет точь-в-точь как его братья,
и мастью скоро станет чубарой... В добрый час! Горе у тебя было
большое, горе, причиненное двумя старшими детьми, оно тебя
состарило... С легкой ноги вступила кобыла в твой двор, принесла достаток и радость.
Обычно, когда напоминают о брате и сестре, отцу бывает очень тяжело. Голос его меняется, и говорит он по-другому. Я с беспокойством посмотрел на него - нет ли слез на глазах.
- И не говори, дед Сафа! Не простыми людьми они у меня
были, а соколом и львицей. Сами стали несчастливыми, и мне
без времени посеребрили волосы.
Немного успокоившись, отец сказал:
- Уж так, видно, суждено... Теперь одна надежда вот на этого, младшего.
Дедушка Сафа пожелал еще много хорошего, похвалил жеребенка и, шутя потрепав меня за уши, сказал:
- Ну, Закир, большое тебе счастье привалило - гнедо- чалая кобыла башкира отца твоего поставила на ноги, а тебе дала чубарого жеребенка. Жеребенок-то, как и его братья, из породы скакунов... Не сглазить бы, и этот скакуном будет,- повторил он и, бормоча еще какие-то слова, ушел.
Я был счастлив! Казалось, за день я сильно вырос. Шутка ли - у меня жеребенок! Конь! Он будет чубарым, и я назову его "Чубарый". Станет он, как его прославленные в окрестности братья, скакуном! Прислушайтесь, как звонко ржет он своим серебристым голосом! Посмотрите, как красиво резвится!

С этого дня Чубарый заполнил мою жизнь. Все мои радости и горе исходят от него и к нему же возвращаются. Брежу им во сне. Утром, прежде чем одеться, умыться, я бегу в конюшню - взглянуть на Чубарого, узнать, здоров ли он. Здоров, очень даже здоров! Он, как богатырь в сказке, растет не по дням, а по часам, день ото дня становится красивее и сильнее.
Теперь не было в деревне человека, который не помянул бы его добрым словом. Каждый восхищается и говорит: "Не дай бог сгладить - какой красавец! Сразу видно, что из хорошей породы!"
В окрестности не видно и не слышно, чтобы не только по благородству и красоте, но и по голосу, по быстроте и легкости шага, по умению резвиться нашелся жеребенок, равный моему Чубарому.
Лето прошло, за ним и осень. Наступило время дождей и слякоти. Как-то накануне Покрова дня я проснулся раньше. обычного, но поленился встать.
Откуда-то доносились торопливые голоса людей.
Вдруг отчего-то тревожно стало биться сердце.
Я прислушался.
Отец с матерью шепчутся за занавеской. В их голосах тревога - то ли боятся чего-то, то ли горюют. Что они хотят утаить? Ничего не понимаю.
- Ты постарайся, чтобы он ничего не узнал! - сказал
отец и, перекинув через плечо аркан, который держал в руке,
быстро вышел.
Я испугался еще больше.
- Что случилось, мама, что случилось? - спрашиваю я,
уцепившись за ее подол.
- Ничего не случилось, ничего, сынок... Тебе еще рано вставать, полежи. Сейчас я затоплю печь, испеку блинов... Как самовар закипит, разбужу тебя к горячим блинам.
Душа моя не успокоилась. Хоть я и лег, но сон уже не приходил...
Мать осталась что-то жарить у печки, а я кое-как оделся и вышел на улицу.
Навстречу шел Апуш:
- Эх, брат! Счастливый ты - жив остался.
Я был ошарашен:
- Что? Что случилось? Кто жив?
У Апуша глаза полезли на лоб.
- Эх ты, куриная голова! Ничего не знаешь? Сегодня на
гору явилась целая стая волков. Четырех жеребят удушили и выпили кровь... Твой Чубарый жив остался, только поранили слегка...
В голову что-то ударило, язык отнялся, я застыл на месте и не мог вымолвить ни слова. А Апуш говорит:
- Глупый, чего стоишь? Беги скорее! Вон их везут,- и показал вниз, в сторону моста.
И правда, с той стороны люди гнали большой табун лошадей.
Не помня себя, я помчался туда.
Что это?
В большую телегу запряжен наш саврасый конь, к оглобле привязана гнедо-чалая кобыла. Она беспрерывно ржет, хочет вырваться и уйти куда-то.
Рядом с телегой отец...
Когда я подошел ближе, то увидел картину еще печальнее: мой Чубарый лежал на телеге со связанными ногами.
- Что это такое?! - Я растерялся. Окаменел.- Папа, неуже
ли и нашего жеребенка загрызли?..- И я громко зарыдал.
Отец ласково взял меня за руку:
- Не плачь, Закир... Четырех жеребят загрызли. Чубарый
наш жив. Только укусили заднюю ногу... Чтобы остановить кровь,
мы перевязали ему рану и положили на телегу.

Мне повезло, рана оказалась неглубокой. Благодаря неусыпным заботам мой Чубарый через неделю выздоровел и стал совсем как прежде. Только на его правой ноге от следа волчьих зубов осталось белое пятно шириною в один палец.
Вместе с Чубарым заболел и я, потерял сон, перестал есть, а когда он поправился и начал резвиться, я тоже стал отходить.
Так прошла зима.
XIV
Весной, когда жеребенку исполняется два года, у нас принято выстригать ему гриву, срезать хвост: делают "стригунка". Мне не хотелось так уродовать Чубарого. Я попросил подрезать ему только челку, чтобы не падала на глаза.
Мне показалось, что теперь он стал походить на красивых дочерей русских бояр. И гриву я не разрешил срезать совсем, а подровнять так, чтобы она была пышной и развевалась волнами.
Я взял у матери кисти, ленты и с обеих сторон привязал их к гриве. Другие у своих жеребят и хвост стригут как-то некрасиво, после чего он становится похожим на кочан капусты или на оголенную руку. Я не допустил этого: жеребенку хвост подрезали совсем немного, только самый конец, и кругом подровняли. Из-за стрижки жеребцы весной бывают похожи на ощипанных ворон. А мой Чубарый был как нарядный сын боярина, собравшийся в гости. Такого жеребца я видел только у одного богача, Абсаляма, когда мои родители ходили наниматься к нему жать. Но когда я сказал об этом отцу, он только головой покачал.
- Эх, сынок, не вышли бы боком все эти твои прихоти и не кончилось бы все печально.
Однако, несмотря на свои опасения, он делал все так, как я хотел.
Увидев красивую стрижку моего жеребца, мальчишки изумились... После уж все начали стричь своих жеребят по нашему образцу.
Прошли лето, осень, зима. Пришла весна. Чубарому пошел третий год. Когда жеребец в таком возрасте, в деревне говорят, что он "впервые вступил на борозду", и постепенно начинают приучать к упряжке.
Я ни за что не соглашался, чтобы Чубарого запрягали. У нас, кроме Чубарого, было еще две лошади. Чалая кобыла в этом году осталась яловой. Она стала широкой, как сруб. Одна за пятерых коней работать может. И саврасый от нее не отстает. Поэтому отец ни разу не заикнулся о том, чтобы использовать Чубарого хотя бы для мелких перевозок. Он, видимо, не забывал слова дедушки Сафы, что этот жеребец вырастет скакуном, как два его брата. Однако розы без шипов не бывают. К великой моей тревоге, отец купил у башкира Кысылды нетронутую целину, которая еще не видела плуга и сохи. Он думал, что если просо посеять на мягкой земле, то его погубят сорняки. Даже железный плуг брал эту целину с трудом, потому что местами встречались камни, кусты. Чтобы вспахать ее, вытащили давно забытый тяжелый плуг. Две лошади не могли его тянуть такой он был громоздкий. Нужны были четыре, а самое меньшее три здоровые лошади.
Мои родители поговорили между собой и решили третьим запрячь Чубарого. Услышав это я, чуть не плача, пошел к отцу.
- Что случилось? Кто тебя обидел?
- Никто не обижал! Почему моего Чубарого запрягаете
в плуг? - спросил я и -не смог сдержаться, заплакал.
На мой голос прибежала мать. Она, кажется, ревновала меня к Чубарому. В любое время, когда бы ни зашла речь о моем жеребенке, она начинала сердиться на меня. И сейчас - не успел отец сказать ей в чем дело, она стала стыдить меня:
- Аи, алла! Я-то думала, беда какая-нибудь случилась...
Как же из-за жеребенка можно так убиваться!.. Не думаешь ли
ты всю жизнь холить да лелеять его? Вот сумасшедший!
Но отец не сердится, не бранится, а, желая успокоить меня, говорит:
- Перестань, Закир, не плачь из-за пустяков. Ничего не
случится, мы запряжем его с краю. Сам будешь подгонять, присматривать за ним.
Но его слова еще больше огорчили меня - я зарыдал еще сильнее. И есть не пошел. Я плакал и плакал беспрерывно, пока, устав от слез, обессиленный, не заснул на доске у ограды сада.
Проснулся, смотрю - лежу на перине в чулане.
Прошел полдень. Солнце уже опустилось совсем низко. Все вокруг казалось тихим, приятным, ласковым.
В доме никого. Во дворе не видно ни телеги, ни плуга, а ворота открыты настежь.
Я вскочил и побежал в сарай.

Прибежал - и что я вижу? Мой Чубарый, привязанный длинным поводом, разгуливает по сараю от одного его конца до другого. Наверное, соскучился: как увидел меня - заржал.
Хоть мы и не разговаривали, но друг друга очень хорошо понимали. Когда я появляюсь, он радуется, а когда чешу ему гриву и глажу по морде, ласково и мягко ржет. Я повел своего Чубарого к колодцу, напоил и пошел домой.
Отец улыбнулся мне и сказал с еле заметной укоризной:
- Эх ты, плакса! Получилось-то по-твоему! Оказывается,
дядя Вильдан тоже купил целину рядом с нами, вот мы и решили
пахать по очереди.
Радость переполнила мою душу. Казалось, вокруг плясало все: земля, небо, весь мир.
И снова я не отходил от матери: что бы она ни велела, все исполнял. Велела дрова принести-нес, отвести к реке гусят - отводил. Велела собрать яйца, которые снесли куры,- бегал в курятник.
Уходя на работу, отец, оказывается, не взял еды, потому что кислое молоко еще не отстоялось, а хлеб не был готов; нужно было отнести ему обед.
- Позови Мухтара,- сказала мать,- вдвоем и отнесете.
Я не стал ей перечить, только сказал:
- Я и один могу!
- Не сможешь, прольешь молоко. Идите вдвоем.
Я согласился и на это.
Когда мы пришли в поле, нас встретил Апуш, который пахал рядом с нами. Смеясь, он сказал:
- Ах ты, собачий сын, все-таки твоя взяла - не дал запрячь
своего Чубарого! Не поддавайся, Закир! Будущему скакуну незачем плуг таскать!
На этот раз мне удалось настоять на своем.
Но победа иногда давалась мне дорогой ценой. Стоит мне ослушаться, сказать слово поперек - мне сразу напоминают о Чубаром.
"Поговори еще! Не будешь слушаться - запряжем твоего Чубарого в лес",- говорят мне, пугая.
Я тут же прикусываю язык... Пусть лучше меня самого запрягут, на это я согласен, только бы не трогали моего Чубарого.
Ведь недаром же прославленный на всю округу знаток лошадей дед Сафа говорил, что этот жеребенок похож на двух своих братьев, скакунов. И вообще все в один голос предсказывают ему славное будущее. Если запрягать его за дровами или в плуг, какой же из него будет скакун?! Что в нем останется от скакуна? Будь что будет - не дам его запрягать, буду ездить на нем, научу скакать, сделаю его первым в округе скакуном.
Наконец, наступило то, чего я так долго ждал.
Сегодня сабантуй!
И не какой-нибудь, а такой, который редко бывает во всей окрестности,- самый большой, самый чудесный! Соберутся прославленные скакуны. Приедут известные борцы. Знаменитые бегуны будут соревноваться в скорости.
Сегодняшний день и для меня, и для моего Чубарого, возможно, станет незабываемым.
Жеребец мой испытанный. Уже на третий год я стал приучать его к седлу. С тех пор в нашей деревне не было много скачек. Нечего и говорить, что никто не мог тягаться с моим Чубарым: только тронемся - я лечу вперед, а другие остаются далеко позади, пропадают из виду.
Случалось состязаться и с соседними деревнями. Среди их скакунов были такие, которые на многих сабантуях приходили первыми или вторыми.
Чубарый побеждал их легко, просто шутя. Но этот сабантуй совсем другой. Говорят, издалека приехали со своими прославленными скакунами горные башкиры. Среди них особенно хвалили сивую кобылу, которая в прошлом году на скачках в Уфе опозорила всех скакунов, оставив их далеко позади. О других скакунах я даже не думаю. Меня пугает лишь эта сивая кобыла. Откуда только взялась она, как на грех!
Отец с дедушкой Сафой тоже очень хорошо понимали мое состояние.
Скакуна, оказывается, готовят к скачкам совсем по-другому. Как только настала весна, дедушка Сафа, у которого перебывало много скакунов, начал наставлять отца, как ухаживать за Чубарым, чем, кормить, как поить, как объезжать,- научил всему-всему. Не ограничиваясь этим, он почти каждый день приходил сам, смотрел и опять наставлял.
Когда до сабантуя осталось с неделю, отец с дедушкой взялись за дело особенно усердно. Чубарому давали маленькими частями только сухое сено, овес, понемногу опару. Отец не ленился, день и ночь ухаживал за жеребцом. Я всегда был рядом. И без того красивый, Чубарый стал еще лучше. Грива и хвост волнистые, пушистые. Впалый живот будто перетянут ремнем. И ростом он словно стал выше... Он так легко ступал, точно ходил не по земле, а летел на крыльях, невидимых глазу.
Он и раньше был разборчив в еде, а теперь, вероятно, чувствуя приближение скачек, стал есть еще меньше...
Я никому не разрешал ездить на нем, всегда ездил сам. Если во время прогулки по дороге появлялась другая лошадь и начинала обгонять моего коня, тут и не думай удержать его - рвет удила и летит как на крыльях!
У меня не было сомнения: Чубарый знает, что будет сабан- туй, чувствует, что ему предстоит выступать на скачках, и готовится к этому. Я готовлюсь тоже.
< Отец и дедушка Сафа не то шутя, не то серьезно поговаривают о каком-то другом мальчике, который должен скакать на Чубаром.
- Ты еще маленький,- объясняют мне,- да и Чубарый еще
не привык к большим скачкам.
Я и мысли не допускаю, чтобы кто-нибудь другой скакал на Чубаром. Когда заводят об этом разговор, глаза мои тотчас наполняются слезами.
Дед Сафа меня успокаивает.
- Ладно, сынок, ладно,- говорит он,- будь что будет: обгонишь или отстанешь - пеняй на себя. Все зависит от тебя самого.

И вот вся деревня будто перевернулась вверх дном. Джигиты верхом на лошадях собирают по дворам полотенца. Они заходят в дома, где есть молодые невестки. Ребята, кто верхом на лошади, кто пешком, обходили дома и собирали яйца. Для них там припасены покрашенные в зеленый или красный цвет яйца. Женщины беспрестанно суетились: одевались, прихорашивались, красились, бегали из дома в дом.
Во время прежних сабантуев и я был среди ребят. На этот раз они не волнуют мою душу. Сердце Чубарого рвется в бой, он не может устоять на месте. Для разминки я несколько раз проехался на нем вдоль деревни.
Дедушка Сафа говорит, что разминка нужна, без нее даже лучшие скакуны могут отстать.
Приготовили плетку. Отец сделал к ней петлю, чтобы можно было продеть руку. На себя я надел красную хлопчатобумажную рубашку. Говорят, что тюбетейка во время скачек слетает с головы, поэтому многие ребята ее не надевают, повязывают голову платком или еще чем-нибудь.
Я тоже попросил у матери платок, и она, порывшись в сундуке, достала зеленый платок. Красных платков я не любил. Мой Чубарый по красоте был первым, и мальчик, который сидел на нем, должен выглядеть не хуже, думал я.

Едва муэдзин поднялся на минарет, чтобы призвать на утреннюю молитву, к нам пришел дедушка Сафа.
- Уже время, пойдемте на площадь,- сказал он. Сердце стучит, я дрожу, что-то теснит мне грудь. Чубарый волновался еще больше, чем я.
Отец взял его за уздечку, я разулся, снял брюки, схватил плетку, зеленый платок, и мы по переулку старика Жамали втроем направились к площади.
На западной стороне деревни есть широкий холм. Сабантуй всегда проводится там.
В одной стороне, тихо волнуясь, простирается море разноцветных одежд - это женщины. На другой стороне в кучу тесно сбились мужчины. Не иначе, как там идет борьба. Неподалеку стоят дети, старики, торговцы с лотками, какие-то телеги, еще что-то; все это покрывало холм, как черная туча.
Немного дальше, у полевой ограды, нетерпеливо рыли копытами землю лошади.
На некоторых лошадях сидели мальчишки с повязанной платком головой, некоторых водили, за уздечку. Животы у лошадей впалые. Все стройные, как газели. Это скакуны.
Мы повернули- влево, к скакунам. И чем ближе мы к ним подходили, тем больше нарастало нетерпение Чубарого.
Верхом на коне появился дядя Садык. В руке у него шест, на конце полотенце с красной каймой... Он подъехал ближе и громко закричал:
- Уже пора, трогайтесь! Ждите у одинокой березы.
Меня посадили на Чубарого, голову повязали платком. Тюбетейку я отдал отцу.
Все молчали. А дед Сафа снова и снова повторял:
- Сначала не очень торопи, а когда минуешь перекресток,
не жалей, хлестни покрепче! Смотри, повод оставь свободным!
Эта скотинка не любит, чтобы ее беспрестанно дёргали.
- Силой удерживая своих коней, готовых взлететь, все поехали к березе.

От нас до одинокой березы пятнадцать верст.
В прошлые годы скакали на семь-восемь верст, в этом году отовсюду собралось много знаменитых скакунов, поэтому, говорят, и наметили такое большое расстояние. Я не помню, как доехали до одинокой березы. Это было непросто. Нужно было ехать только шагом. Но Чубарого невозможно было удержать. Увидит впереди или сзади какую-нибудь лошадь, начинает рваться вперед. Когда я приехал, многие скакуны были уже на месте, прохаживались туда и обратно.
Увидев коней, я совсем растерялся: один красивее и благороднее другого. Даже надежда на победу ослабла. Ведь ни один из них не был хуже моего Чубарого!
Прибыла и прославленная сивая кобыла. Я не мог оторвать от нее глаз. Она была удивительна: грива короткая, хвост жидкий, тело худощавое. Таз узкий, в одну сторону будто немного искривленный. Но грудь, как у льва,- широкая, крепкая. Колени

чуть разведены в стороны. Когда я увидел ее бабки, то удивился еще больше: они были такие длинные, каких я в жизни не видел. Глаза большие, играют, искрятся. На ней, держа в руках плетку, сидел черный-пречерный мальчик-башкир с непокрытой головой. Несмотря на то, что он был маленький, мальчишка нисколько не волновался,- сразу видно: знает повадки лошади.
Среди скакунов спокойнее всех стояла эта сивая кобыла.'
Все приехали. Дядя Садри начал нас строить. Это оказалось нелегким делом: только он кончает равнять, то у одного конь вырвется вперед, то у другого - не могут устоять на месте. Наконец дядя Садри всех построил и скомандовал:
- Раз, два, три! Гей, тронулись, родные!
Не успел он произнести и первый звук слова "гей", скакуны полетели как на крыльях. .
Где были остальные, обогнали или отстали, я не мог знать. Как только рванулись, мы, три скакуна - мой, сивая кобыла и еще один рыжий скакун,- сталкиваясь друг о друга боками, полетели рядом, все трое.
Ступают наши скакуны по земле или летят по воздуху на невидимых крыльях, я не мог определить. Впереди чуть виднеются леса, реки, большие-большие топи, но не успевают мелькнуть в глазах, мы уже, как молния, проносимся мимо.
На пути топкая река Аеркул. Говорят, самое страшное на нашем пути - вот эта река.
Топоча, обгоняя друг друга, все трое вместе входим в эту скользкую и топкую реку, но на берег поднялись только сивая кобыла и мой Чубарый, третий наш товарищ - мальчик на рыжем скакуне - кажется, кувырком полетел в воду.
Теперь нас двое...
Силы равные: иногда кобыла немного отстает, но мальчик подгоняет ее, и вот уже голова моего Чубарого - рядом с хвостом его лошади.
Вот еще одна трясина.
У меня кружится голова, мне кажется, что я падаю. В душе рождается сомнение: закрываю глаза и держусь за гриву Чубарого. Когда я открываю глаза, то вижу, что из трясины мы вышли, но сивая кобыла летит на три-четыре сажени впереди меня...
Похоже, скоро конец: уже виднеются минареты мечети. Резко дергаю за уздечку слева, справа изо всех сил ударяю коня плеткой. Чубарый только вздохнул, и не успел я глазом моргнуть, как оказался впереди сивой кобылы.
Вот деревня, ворота, вот уже черной тучей надвигается холм, с огромной толпой людей. Хозяева скакунов спешат навстречу к нам, верхом.
Среди них мелькает отец. - Хайди, Закир, ударь еще раз! Еще раз!! Еще!!! - кричит он.
- Хайди, Чубарый! Гей, сивая кобыла!!!
- Хайди, Чубарый!
Нас подгоняют с обеих сторон, кричат, шумят, размахивают руками.
Однако Чубарый и сивая кобыла идут почти рядом.
Еще раз дергаю уздечку, еще раз со всей силой ударяю коня слева, справа... Чубарый вздохнул еще раз, и мы, опередив сивую кобылу на каких-нибудь пол-аршина, выскочили на майдан.
Черная туча раскалывается надвое. Голова сивой кобылы была у ребра моего Чубарого, но мы уже прошли черту.
Шум, гам, давка! Как будто настал конец света! В одной руке у старосты зеленый чапан - это тому, кто пришел первым, в другой - большое полотенце, это для второго.
Среди пыли и шума не то по ошибке, не то по другой причине староста протянул чапан сивой кобыле, а на шею моего Чубарого бросил полотенце и сказал:
- Ты, кажется, пришел вторым.
Я не помнил, что делаю, перед глазами потемнело, с силой взмахнув плеткой, ударил старосту по лицу, вырвал .у чернявого мальчишки чапан и помчался прочь из толпы. Попал ли я плеткой в лицо старосты или нет, я не знал...
Посмотреть на это у меня не было времени, ведь каждому известно: нельзя сразу останавливать скачущую лошадь!
Скоро ко мне подошли дедушка Сафа, отец, соседи. Обняв меня, сняли с коня. Все хвалили меня, все говорили спасибо. Дедушка Сафа беспрестанно гладил меня по голове и говорил:
- Молодец, сынок, не опозорил.
Отец взял Чубарого за уздечку и стал водить его. Я снял с головы платок, надел тюбетейку и вошел в волнующийся людской поток.
Мальчики начали пугать меня:
- Ты разбил старосте лицо. Вот уж задаст он тебе!
К этому времени показался и сам староста. Лицо, кажется, вправду разбито: один глаз перевязан белым платком.
Я не испугался его, удивился. Он нисколько не сердился на меня, а обнял и погладил по голове.
- В детстве я тоже много скакал,- сказал он.- Когда приходишь первым, а тебе вручают подарок, предназначенный второму, всегда бывает очень обидно... Я на тебя не сержусь. Ты устал, иди домой, отдохни! - И он дал мне двадцать копеек серебром.
Весь мир был моим. Победа Чубарого над прославленной по всей округе сивой кобылой была невиданным счастьем.

Однако это счастье в скором времени обернулось большим несчастьем. Не знаю, то ли я очень гнал Чубарого и запалил, то ли погубило его то, что я по приезде на майдан остановился, споря со старостой, но что-то случилось: на второй день сабантуя Чубарый не мог встать на ноги, не пил, не ел. Бедняжка с тоской смотрел на всех по-человечески умными, полными слез глазами и так пролежал почти неделю. А в пятницу утром, в десять часов, его не стало.
В последние минуты Чубарого я стоял у его изголовья. Я не мог плакать. Сердце мое окаменело...
И долго мне казалось, что Чубарый унес с собой мою любовь ко всему: к земле, небу и людям.
1922

Рассказ Г. Ибрагимова «Чубарый»

(История одной любви)